Зюмкало и чиновник

      Чтобы не утруждать моего дорогого читателя всякими скучнейшими, прозаическими отступлениями, я позволю себе привести лишь краткое описание того Зюмкало, о котором ниже пойдёт речь. Впрочем... я вынужден испытать затруднение в вопросе, связанном с личностью и существом нашего досточтимого Зюмкало, поскольку ни его прошлое, ни его корни мне не известны. Я не ведаю, откуда он родом, какие крови текут по его уважаемым жилам и какие знатные вельможи имели честь зваться его прапрадедушками, а фаворитки - прапрабабушками. Я не знаю даже, в какие времена он жил, какой носил чин, как предпочитал одеваться, держать себя, владел ли французским. Хотя последнее имеет весьма приличную вероятность, поскольку из его досточтимых уст едва ли не каждую минуту слетали фразы типа: "Буль-бонь куа пожрэ" или "Хрэнонье мси поросье", а то и "Гла-зье де'вилазье от пардон". В связи с этим не будем сомневаться в превосходном владением французским да и остальными европейскими языками (и китайского иже с ними).
      Внешности его я тоже не знаю, а исследование в данной области не дало ощутимых результатов. Одни говорят, что он был толст, другие, что был тонок. Одни говорят, что он был чёрен, другие, что светел. Одни твердят, что часто улыбался, другие, что больше грустил. А с такими респондентами, сами понимаете, ничего не добьёшься, можно лишь догадываться, что правда где-то посередине, то есть что Зюмкало был средней упитанности, волосы имел цвета серо-буро-пошкарябанного, лицом же был почти псих: редко смеялся, редко грустил, чаще хрюкал. Если же судить по его приключениям, запечатлённым на бумаге и доставшимся нам, то я совсем теряюсь, ибо не могу утверждать, что наш любимый Зюмкало был человеком. Да-да, мне не свойственно подшучивать над уважаемым читателем, я истину глаголю, что не ведаю, человек Зюмкало или какое иное животное, например, менеджер или подобный ему кикимор.
      Представьте же себе какое-нибудь учреждение, совершенно любое, лишь бы чиновничье. Будний день. Коридоры, разумеется, полны всякого люду. Тут и наш Зюмкало по важному вопросу. Он зря времени не тратит, развесил уши и слушает, питает душу свою новостями и страхами.
      Людей ведь хлебом не корми, дай постращать друг друга. А коридор учреждения - самое лучшее место. В тесноте, в жарище, с частыми скандалами насчёт очереди, той самой, что попортила немало нервов простому люду, как не найдётся знакомый, а вместе с ним и десяток скучающих слушателей, которые, последовав примеру Зюмкало, половиной головы слушают, а другой половиной лихорадочно соображают, чем бы напугать в ответ: колкими отношениями с соседним государством, а значит, грозящей войне, конечно, последней в истории человечества; погодой, преподносящей удивительные по фантазии сюрпризы; где-то блуждающей чумой; приближающейся тучей саранчи; набравшей четвёртую космическую скорость кометой, которая завтра же, а если не завтра, то уж на следующей неделе точно, столкнётся с Землёй и разнесёт оную на тысячу и один маленький кусочек.
      Такие вот страсти полыхали в коридоре, и Зюмкало временами смеялся, временами в ужасе дрожал, временами утирал выступившую слезу и чуть не пропустил своей очереди, подошедшей невероятно быстро - всего за два с четвертью часа. Тётенька, ставшая в очередь после Зюмкало, вся взволновалась, будто ей задирал юбку усатый штабс-капитан, и даже выбранила нашего героя за то, что он не стал у двери, как положено, чтобы загородить своим телом грозившую прорваться в кабинет чиновника толпу и чтобы кто, не дай Бог, не просочился раньше времени. Зюмкало брызнул феерической фразой на французском, дав понять, что с честью воина стойко хранит справедливость сформировавшейся очереди. Тётенька не оценила блеск фразы, скорее всего, не поняла и густо покраснела, а чтобы скрыть красноту, полной рукой поправила съехавшую набок шляпку с бумажным, сильно вылинявшим и обёрнутым паутиной цветком.
      Наконец настала та заветная минута, когда дверь кабинета, тоненько скрипнув, распахнулась и выпустила невзрачного господина с помятым лицом. Посетитель был огорчён и обрадован одновременно. Огорчён, вероятно, тем, что получил отрицательный ответ на своё прошение; а обрадован, скорее всего, несказанной добротой чиновника, который клялся и божился, что сделал бы всё на свете и даже продал своё имение в триста тысяч ради просителя, если бы не один заковыристый закон, который - разве кто-то мог бы хоть помыслить иное? - необходимо блюсти от и до. Вероятно, чиновник немного всплакнул от досады, что не может помочь ближнему и выполнить Божью заповедь, ибо на лице вышедшего читались небесные грусть и блаженство. Проситель выплыл не спеша и растворился в очереди к другому чиновнику.
      А наш счастливчик Зюмкало, подталкиваемый тётенькой, оказался вдруг в обители неописуемой красоты. Прекрасные обои с узорами по последней моде, картины мастеров, сияющая лакированная мебель и владетель этого царства - большой господин в ореоле терпких духов и культурного величия добродетели. Здесь разлились прохлада и покой, дополнявшиеся райским пением крохотной птахи в позолоченной клетке.
      С первым шагом Зюмкало сполна ощутил собственное ничтожество, падение и грязь. Да как он смел беспокоить и без того занятого господина?! Разве не хамство, разве не порок из пороков врываться в эту обитель в таких одеждах, с чередой корыстных мыслей? Сейчас же уйти, нет, нет, поклонится, попросить прощения на коленях, а уж потом тихонько удалиться, ставя каждое воскресенье свечу за здравие этого святого человека! При этих мыслях душа Зюмкало возликовала, ноги подогнулись, и он едва не рухнул на пол.
      Едва... но всё-таки не опустился, яко раб, яко животное, на колени, а гордо остался стоять. Наш смельчак Зюмкало нашёл в себе силы не только топтаться у порога, пока его не пригласят сесть, но самовольно шагнул по ковру до величественного стула и сел на него. Потом этот Геракл выдержал взгляд Зевса. Выдержал и не дрогнул.
      - По какому вопросу? - мягким, словно зефир, голосом произнёс чиновник.
      Зюмкало был не какой-нибудь человечишка, он был... был... Чёрт возьми, он был Зюмкало! Зюмкало и этим всё сказано!
      - Меня беспокоит огромное количество вопросов, но, боюсь, вы ни на один не сможете дать ответа.
      - Но я постараюсь, - смутившись ответил чиновник.
      - Вопросы у меня не простые. Почему вы так ненавидите Россию, пытаясь удавить бюрократией любые всходы? Это раз. До каких пор вы будете унижать людей и издеваться над ними пошлыми, тупыми и нечеловеческими законами? Это два. Сколько миллионов окладу вам нужно платить, чтобы вы перестали брать взятки? Это три. Что вы скажете?
      Право же, трудно описать лицо чиновника. Оно сначала покраснело, потом позеленело и, наконец, обрело выражение человека, застигнутого врасплох за совершением чрезвычайно гадкого поступка. Но это искреннее выражение проникло через маску добродушия и скрылось, оставив после себя лишь лютое раздражение.
      - Вы с этим явились ко мне?
      - Да, - кивнул Зюмкало, - и учтите, что эти вопросы беспокоят весь русский народ. Не забудьте про это.
      - Как вы...
      - Как я смею?! - и Зюмкало захохотал чиновнику в лицо, открыто, смело, разоружая и разбивая в пух и прах. Так смеялся Гоголь, так смеялся Салтыков-Щедрин, так смеялся Маяковский, так продолжил их разоблачающий смех Высоцкий. - Как я смею?! Да вот так и смею! Я сам себя наградил этим правом, потому что хочу быть свободным от грязи и пошлости, которые вы скрываете в своей мерзкой, пакостной душонке. Трепещите же и стыдитесь! Я уже не прошу от вас ответа, неспособность ответить вы выдали своим выражением "как вы смеете". Я требую от вас одного: стыда! Стыдитесь, и быть может вам станет тошно от самого себя, и вы исправитесь. Быть может. Я могу лишь верить. - Тут Зюмкало всплеснул руками. - Право же, какую глупость я говорю: верить чиновнику! Однако ничего не поделаешь, я вынужден верить, как верю в лучшее в каждом человеке.
      Чиновник трепетал. Его душили два чувства: гнев и страх. Гнев и страх оттого, что некто посмел раскрыть его слизкую тайну, его тлетворную суть.
      А Зюмкало уже поднялся. Гордо держал он голову, и был в ту минуту царём и Богом над чиновником, ибо с ним была Правда.
      - На этом я с вами прощаюсь и говорю одно: задумайтесь! И Зюмкало вышел, хлопнул дверью. Картины на стенах задрожали, люди в коридоре удивлённо воззрились на него и снова принялись пугать друг друга грозящими катастрофами и с трепетом готовиться к встрече с великим и добродетельным чиновником.